Поначалу кажется, что картины Олега Иващенко довольно «скупы», но, как ни странно, по итогу они оказываются довольно большими, подробными, серьезными историями. Такова и картина «Вернулся», которую все еще можно увидеть в Зарядье на выставке Московской Арт Премии.
Что говорят критики
Следуя логике, рассказ этот хочется начать с «официальной» характеристики, согласно которой перед нами нео-караваджизм, в котором соединяется линеарно-прегнантная выверенность рисунка с метафизической магией.
Описание удивительно! Это хороший пример контраста, который показывает насколько по-разному профессионалы могут владеть своим языком, и, если сама картина при всей «скромности» оказывается понятна, доступна для восприятия, то насыщенная эпитетами этикетка — ровно наоборот. Отчасти, сложные слова про «линеарно-прегнантную выверенность» как раз упрощают метод.
Под этой сложностью, вероятно, нужно понимать четкий рисунок, который показывает простую лаконичную форму, удобную для восприятия. А хитрость Иващенко как художника в том, что в эту простую форму он обычно умеет вместить очень насыщенное содержание. О нем-то и стоит сказать несколько слов.
Кто и куда вернулся?
Как и большинство работ, эта тоже имеет свое название: «Вернулся». Хотя, как и многие работы, не особенно в нем нуждается. Фигуры, их расположение, возраст вполне однозначно намекают на потенциальное родство, отношения «отец-сын», а с поправкой на видимые эмоции мы можем угадать притчу о Блудном сыне.
Такое прочтение допустимо по ряду причин. Конечно, во-первых, сегодня мы знаем о художнике чуть больше, чем год назад. Следим за его творчеством в ТГ, где он рассказывал о своем монументальном опыте работе по росписи храма.
Во-вторых, предыдущие библейские, пусть и Ветхозаветные персонажи, — намек на интерес к религиозной теме. Ну и, само собой, «ненужное» название настраивает на определенное восприятие, когда видишь рядом с ним отца и сына.
Караваджизм или «рембрандтизм»
Наверное, чтобы окончательно утвердиться в своей правоте, хотелось бы иметь больше подсказок, однако, очевидно, что эта конкретная история была рассказана не ради бытовых подробностей. Здесь, конечно, можно различить рембрандтовскую, ну или близкую к ней, гамму: кирпичную, красноватую, желтоватую…
Но все же основной способ повествования вновь роднит Иващенко с Караваджо. Впрочем, непробиваемый фон — это не только способ сделать акцент на главном, на чувствах, эмоциях героев, но и вполне может быть своеобразным продолжением иконописной традиции.
Герои буквально — нигде! Они не «прикреплены» к земле, они словно бы не от мира сего, как и исходная история и автор, который ее озвучивает. Даже развороты здесь в известной мере каноничные: как и на иконе главные персонажи преимущественно обращены фас, а второстепенные в профиль, так и тут.
Думаю, действительно справедливо предположить, что для художника, а, значит, и для нас центральным персонажем здесь является старший.
Притча о Блудном сыне
История о Блудном сыне была рассказана в Евангелие от Луки, и это, несомненно, один из наиболее популярных живописных сюжетов из библейских. Отчасти, возможно, интерес именно к этому автору связан и с тем, что он — покровитель художников.
Но интерес к сюжету… Строго говоря, эта притча — одна из самых буквальных, самых понятных, не вызывающих богословских споров, а еще и имеющая некоторое недвусмысленное «предисловие» в той же главе:
Сказываю вам, что так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии.
Лк, 15:7
Традиционно в живописи мы первым вспоминаем Рембрандта, и то — понятно: он и ближе, и роднее, ведь эта его вещь находится в России. Но к сюжету обращались многие, и если уж искать перекрестные цитаты, то по расположению, композиционно к нашей работе будет ближе, допустим, Мурильо, Батони и пр.
Блудный сын Олега Иващенко
Итак, к этому разделу, на первый взгляд, мы подходим с немного неутешительными выводами. У нас есть (да простит меня Бог) сюжет-клише, один из самых простых. У нас есть техника Караваджо с выступающими из тени деталями, на которые нужно обратить внимание. Ну и еще некоторые композиционный отсылки к произведениям на ту же тему разных лет.
И, надо сказать, что в этом и фишка Иващенко, едва ли не ключевое умение: привносить в подобные истории нечто новое, рассказывать их по-своему. С одной стороны — бережно относясь к истории, с другой — пронзительно современно.
Даже «караваджизм» здесь иной, не «декоративный», а точно решающий проблему. Взглянем на то, как упрощенно доработано лицо сына, но как четко прописана рука.
С эмоциональной точки зрения она понятна: она лежит на груди, вероятно ощущая биение сердца, реагируя на него. Деталь важная! Раскрытый глаз, словно боящийся моргнуть. Человек, кажется, скован, не рискует пошевелиться, спугнуть ситуацию, ведь все еще, возможно, не верит в прощение. А прощают — сердцем…
При этом же рука и стратегическая деталь: она возвращает персонажей в реальность из небытия, делает отца «объемным», осязаемым, доказывая, что у него есть материальная оболочка, что, мягко говоря, не очевидно из-за фона.
Отец
У картин Иващенко есть одна важная объединяющая особенность: некое пограничное состояние. На грани находится его «Ева», в напряжении персонажи «Игры», уже упомянутая «Горка» — это тоже ведь, если вдуматься, состояние «между»: между верхом и низом, ни там, ни там…
В похожем пограничном состоянии находится и наш отец. И это интересная трактовка образов.
Конечно, библейским мир по большей части черно-белый, там есть либо добро, либо зло, и мы, читая эти книги всегда понимаем, что есть хорошо, а что — плохо. История о Блудном сыне — хорошая. Как ни странно, на роль отрицательного персонажа там годится едва ли не второй, «хороший» брат, а наш герой искренне раскаивается и довольно искренне же получает от отца прощение.
Мимика персонажа нашей картины ощущается более сложной, и, если хорошо всмотреться, то мы поймем, что он еще не простил. Он обязательно простит, и тут Иващенко ни в коем случае не разрушит исходный сюжет, но простит через секунду.
А мы можем прямо сейчас видеть это пограничное состояние «за миг до…»
Лицо выглядит довольно спокойным, но лоб все еще нахмурен. Кажется, что ноздри слегка шире, чем могли бы быть, подтянулась щека, а угадываемый рот сквозь бороду выглядит довольно маленьким.
Если долго вглядываться, то можно предположить, что отец сейчас на вдохе. Персонаж делает глубокий напряженный вдох, в момент которого перед глазами проносится жизнь, переживания, связанные с сыном. Его взгляд обращен внутрь себя, и он — ищет прощения, сил и мудрости для него, потому что в обычной жизни прощать, правда, не так уж просто.
И вот мы, вместе с сыном, приложившим руку к сердцу старика, набираем воздуха в легкие и ждем выдоха. И пока его не будет — отец будет размышлять, прощать блудного сына или нет…
Простит ли он его?
Да, конечно. Но и здесь мы знаем это не потому, что хорошие читатели. А потому, что хорошие зрители. Правда в том, что, если бы художники умели писать или рассказывать истории устно, то они бы не становились художниками. У них свой язык, другой, но Олег Иващенко этим языком владеет на очень приличном уровне, так что умеет и задать вопрос, и дать на него ответ.
Один из способов вести диалог для художника — цвет, и в нашем случае это — одна из потенциальных подсказок. Она и метафорическая, и «бытовая». Толстовка (или худи) как метафора может быть не очень интересна, хотя, очевидно, деталь в общем колорите важнейшая:
Значение синего цвета трактуется по-разному, но Новозаветный синий — скорее цвет Богородицы, цвет умиротворения, спокойствия. Впрочем, версии «напряженной» подойдет и взгляд Гете, который не считал синий спокойным и счастливым.
Другое дело, что художник знает синий и в значении «самого дорогого». Эта краска на основе лазурита некогда стоила дороже золота, была чем-то чрезвычайно драгоценным, и толстовка написана «потомками» того цвета (Кобальт и ультрамарин).
Это довольно бытовой, но понятный способ художнику проявить свое отношение, показать, что сын все еще дорог отцу, и — пора выдыхать…
Небольшие итоги
Конечно, новое авторское звучание этот рассказ приобретает не потому, что блудный XXI века зашел в ЦУМ и купил синюю кофту. Интерес в том, что персонажи, которые технически, например, за счет фона, вроде как мифические, вдруг получают реальные человеческие чувства и эмоции.
История о том, что надо уметь прощать, не перестала быть менее библейской, менее священной, но она превратилась в историю о том, как мы прощаем на самом деле, что при этом чувствуем и как к этому приходим.
Показано это очень живо, очень точно, а потому и так цепляет.
Если вам интересны рассказы о выставках или обзоры картин, загляните в мой ТГ-канал. Ссылка есть в подписи к публикации.